Click on the slide!

Пьер Абеляр:О многом писать можно гораздо смелее, чем говорить.Мы стараемся!  

Click on the slide!

Черчилль:Только та статистика надежна,которую сфальсифицировали вы сами.У нас уже более 2000 подписчиков!     

Click on the slide!

Бернард Шоу:Мои шутки заключаются в том, что я говорю людям правду. Это самая смешная шутка на свете. СКАЖИТЕ ЛЮДЯМ ПРАВДУ! 

Frontpage Slideshow (version 2.0.0) - Copyright © 2006-2008 by JoomlaWorks

Авторизация

Подскажите друзьям

Каталоги

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика

И была же, была Великая Империя, алели стяги в громе оркестров, чеканили шаг

парадные коробки по брусчатым площадям, и гордость державной мощью вздымалась в

гражданах! И под эти торжественные даты Первого Мая и Седьмого Ноября входил в

Неву на военно-морской парад праздничный ордер Балтфлота. Боевые корабли,

выдраенные до грозного сияния, вставали меж набережных на бочки, расцвечивались

гирляндами флагов, и нарядные ленинградцы ходили любоваться этим зрелищем.

Возглавлял морской парад, по традиции, крейсер «Киров». Как любимец города и

флагман флота. Флагманом он стал после того, как немцы утопили линкор «Марат»,

бывший «Двенадцать апостолов». Он вставал на почетном месте, перед Дворцовым

мостом, у Адмиралтейства, и всем его было хорошо видно.

Так вот, как-то вскоре после войны, в сорок седьмом году, собираясь уже на

парад, крейсер «Киров» напоролся в Финском заливе на невытраленную мину. Мин

этих мы там в войну напихали, как клецок, и плавали они еще долго; так что

ничего удивительного. Получил он здоровенную дыру в скуле, и его кое-как

отволокли в Кронштадт, в док. Сигнальщиков, начальство и всю вахту жестоко

вздрючили, а особисты забегали и стали шить дело: чья это диверсия – оставить

Ленинград на революционный праздник без любимца флота?

Флотское командование уже ощупывало, на месте ли погоны и головы. Сталин

недоверчиво относился к случайностям и недолюбливал их. Пахло крупными

оргвыводами.

И последовало естественное решение. У «Кирова» на Балтике был систер-шип,

однотипный крейсер «Свердлов». Так пусть «Свердлов» и участвует в параде. Для

разнообразия. Политически тоже выдержано – имена равного калибра. Какая,

собственно, разница. Как будто так и было задумано.

А «Свердлов» в это время спокойно стоял под Кенигсбергом, уже переименованном

в Калининграде, в ремонте. Машины разобраны, хозяйство раскурочено, ободрано,

половина морячков в береговых мастерских, ковыряются себе потихоньку. По

субботам в увольнение на танцы ходят. И не ждут от жизни ничего худого.

И тут командир получает шифровку: срочно сниматься и полным ходом идти в

Ленинград, с тем чтобы в ночь накануне праздника войти в Неву и занять место во

главе парадного ордера. Исполнять.

Командир в панике радирует в Кронштадт: что, как, почему, а где же «Киров»?

Вы там партийных деятелей не перепутали? Ответ: не твое дело. Приказ понятен?

Так я же в ремонте!! – Ремонт прервать. После парада вернешься и

доремонтируешься. – Да крейсер же к черту разобран на части!! – Сколько надо

времени, чтоб быстро собраться и выйти? – Минимум две недели. – В общем, так.

Невыполнение приказа? Погоны жмут, жизнь наскучила? А… Ждем тебя, голубчик.

И начинается дикий хапарай в темпе чечетки. Срочно заводят на место механизмы

главных машин. Приклепывают снятые листы обшивки. Командир принимает решение:

начинать движение самым малым на одной вспомогательной, ее сейчас кончат

приводить в порядок, а уже на ходу, двадцать четыре часа в сутки, силами

команды, спешно доделывать все остальное. Всем БЧ через полчаса представить

графики завершения работ.

БЧ воют в семьсот глоток, и вой этот вызывает в гавани дрожь и мысль о

матросском бунте, именно том самом, бессмысленном и беспощадном: успеть никак

невозможно! Командир уведомляет командиров БЧ об ответственности за бунт на

борту, и через час получает графики. Согласно тем графикам лап у матроса шесть,

и растут они вместо брюха, потому что жрать до Ленинграда будет некогда и

нечего, коки и вся камбузная команда тоже будут круглые сутки завершать

последствия ремонта. – Отлично; не жрешь – быстрей крутиться будешь.

И тут вспоминают: а красить-то, красить когда?! Ведь ободрано все до

металла!!! Командир – старпому: сука!!! Помполит – боцману: вредим понемногу?..

Боцман: в господа бога морскую мать. – Через час отходим!!! – Боцман: есть.

За пять минут до отхода, командир голос сорвал, вопя по телефонам, является

старпом – доклад: задача выполнена. Командир: гигант! как? Помполит: ну то-то

же. Старпом: так и так, сводная бригада маляров береговой базы на стенке

построена. Пока мы на ходу все доделаем, они все и покрасят, в лучшем виде.

Приказ – принимать на борт?

Командир хлопает старпома по плечу, жмет руку помполиту, утирает лоб рукавом,

смотрит на часы и закуривает:

– Машине – готовность к оборотам. Приготовиться к отдаче швартовых. Рабочих –

на борт.

Старпом говорит:

– Может быть, взглянете?

– Чего глядеть-то.

А снаружи раздается какой-то странный шум.

Командир смотрит в лицо старпому и выходит на крыло мостика.

Вся команда, побросав, дела, сбилась вдоль борта. Свистит, прыгает и машет

руками.

А на стенке колеблется строй малярш. И делает матросикам глазки.

Папироса из командирского рта падает на палубу, плавно кувыркаясь и рассыпая

искры, а сам он покачивается и хватается за поручни:

– Эт-то что…

Старпом каменеет лицом и гаркает боцману:

– Это что?!

Боцман рыкает строю:

– Смир-рна! – и, бросив руку к виску, рапортует: – Сводная бригада маляров в

составе двухсот человек к ремонту-походу готова!

Малярши смыкают бедра, выпячивают груди, округляют глазки и подтверждают

русалочьим хором:

– Ой готова!..

Матросики по борту мечут пену в экстазе и жестами всячески дают понять, что

они приветствуют малярную готовность и, со своей стороны, также безмерно готовы.

Командир говорит:

– Ну!.. – и закуривает папиросу не тем концом. – Ну!.. – говорит. – – Да!..

Помполит говорит:

– Морально-политическое состояние экипажа! – А у самого зрачки по блюдцу, и

плещется в тех блюдцах то, о чем вслух не говорят.

А старпом почему-то изгибается буквой зю, и распрямляться не хочет. И

краснеет.

А рация в рубке верещит: «Доложить готовность к отходу!»

– Готовность что надо, – мрачно говорит командир, сжевывая папиросный табак.

А боцман снизу – старорежимным оборотом:

– Прикажете грузить?

Командир машет рукой, как Пугачев виселице, и – обреченно:

– Принять на борт. Построить на полубаке к инструктажу.

И малярши радостной толпой валят по трапу, а морячки беснуются и в воздух

чепчики бросают, и загнать их по местам нет никакой возможности.

– Команде по местам стоять!!! – вопит командир. – Отдать носовой!!!

Потому что никакого времени что бы то ни было изменить уже не остается. В

качестве альтернативы – исключительно трибунал; а перед такой альтернативой

человеку свойственно нервничать.

И раздолбанный крейсер тихо-тихо отваливает от стенки, а малярши

выстраиваются на полубаке в четыре шеренги, теснясь выпуклостями, и со

смешочками «По порядку номеров – рас-считайсь!» рассчитываются, причем счет

никак не сходится, и с четвертого раза их оказывается сто семьдесят две, хотя в

первый раз получилось сто девяносто три.

Боцман таращится преданно и предъявляет в доказательство список личного

состава на двести персон. Персоны резвятся, и становится их на глазах все

меньше, и это удивительное явление не поддается никакому научному истолкованию.

Болельщики счастливо – боцману:

– Да кто ж по головам-то! Весом нетто надо было принимать – без упаковки!

Командир вышагивает – инструктирует кратко:

– Крейсер первого ранга! Дисциплина! Правительственный приказ! – Замедляет

шаг: – Как звать? Не ты, вот ты! Назначаешься старшей! Вестовой – препроводить в

салон. Боцман! – разбить по командам, назначить ответственных, раздать краску и

инструмент, поставить задачи! Через полчаса доложить исполнение – проверю

лич-но! Приступать.

И поднимается на мостик.

И под приветственный свист со всех кораблей они медленно ползут к выходу из

гавани.

Командир переминается, смотрит на створы, на карту, на часы, и старпому

говорит:

– Ну что же, – говорит, – Петр Николаевич. Вы капитан второго ранга, опыт

большой, пора уже и самостоятельно на корабль аттестовываться. Так что давайте,

командуйте выход в море. На румбе там восемьдесят шесть, да вы и сами все

знаете, ходили. А я пока спущусь вниз: посмотрю лично, что там у нас делается. А

то, сами понимаете…

И, манкируя таким образом святой и неотъемлемой обязанностью командиру на

входе и выхода из порта присутствовать на мостике лично, он спускается в низы. И

больше командира никто нигде не видит.

А старпом смотрит мечтательно в морское пространство, принимает опять позу

буквой зю, шепчет что-то беззвучно и звонит второму штурману:

– Поднимитесь-ка, – говорит, – на мостик.

– Ну что, – говорит он ему, – товарищ капитан третьего ранга. Я ухожу скоро

на командование, корабль получаю, вот после перехода сразу аттестуюсь. А вам

расти тоже пора, засиделись во вторых, а ведь вы как штурман не слабее меня, и

командирский навык есть, не отнекивайтесь; грамотный судоводитель, перспективный

офицер. Дел у нас сейчас, как вы знаете, невпроворот, и все у старпома на горбу

висит, так что примите мое доверие, давайте: из гавани мы уже почти вышли, курс

проложен – покомандуйте пару часиков, пока я по хозяйству побегаю, разгону всем

дам и хвоста накручу. Тем более, – напоминает со значением, – ситуация на борту,

можно сказать, нештатная, тут глаз да глаз нужен.

И с видом сверх меры озабоченного работяги-страдальца старпом покидает

мостик; и больше его тоже никто нигде никогда не видит.

…И вот на третьи сутки командир звонит из своей каюты на мостик: как там

дела? где местонахождение, что на траверзе, скоро ли подходим? И с мостика ему

никто не отвечает. Он немного удивляется, дует в телефон и звонит в штурманскую

рубку. И там ему тоже никто не отвечает. Звонит старпому – молчание. Он в машину

звонит! корабль-то на ходу, в иллюминатор видно! А вот вам – из машины тоже

никаких признаков жизни.

Командир синеет, звереет и звонит вестового. И – нет же ему вестового!

А из алькова командирского, из койки, с сонной нежностью спрашивают:

– Что ты переживаешь, котик? Что-нибудь случилось?..

Котик издает свирепое рычание, с треском влезает в китель.

– Ко-отик! куда ты? а штаны?..

Командир смотрит в зеркало на помятейшую рожу с черными тенями вокруг глаз и

хватается за бритву.

– Да и что ж это ты так переживаешь? – ласково утешает его из простынь

наикрасивейшая малярша, и назначенная за свои выдающиеся достоинства старшей и

приглашенная, так сказать, по чину. – У вас ведь еще такая уйма народу на

корабле, если что вдруг и случилось бы – так найдется кому присмотреть.

Командир в гневе сулит наикрасивейшей малярше то, что она уже и так получила

в избытке, и, распространяя свежевыбритое сияние, панику и жажду расправы вплоть

до повешения на реях, бежит на мостик.

При виде его полупрозрачная фигура на штурвале издает тихий стон и начинает

оседать, цепляясь за рукоятки.

– Вахтенный помощник!!! – гремит командир.

А вот ни фига-то никакого вахтенного помощника. Равно как и прочих. Командир

перехватывает штурвал, удерживая крейсер на курсе, а матрос-рулевой, хилый

первогодок, норовит провалиться в обморок.

– Доложить!! где!! штурман!! старший!!

А рулевой вытирает слезы и слабо лепечет:

– Товарищ капитан… первого ранга… третьи сутки без смены… не ел… пить… гальюн

ведь… заснуть боялся… – и тут же на палубе вырубается: засыпает.

Командир ему твердою рукой – в ухо:

– Стоять! Держать курс! Трибунал! Расстрел! Еще пятнадцать минут! Отпуск! В

отпуск поедешь! – И прыгает к телефону.

При слове «отпуск» матрос оживает и встает к штурвалу.

Командир беседует с телефоном. Телефон разговаривать с ним не хочет. Молчит

телефон.

Он несется к старпому и дубасит в дверь. Ничего ему дверь на это не отвечает:

не открывается. Несется в машину! Задраена машина на все задрайки, и не подает

никаких признаков жизни.

Кубрики задраены, башни и снарядные погреба, задраена кают-компания, и даже

радиорубка тоже задраена. И задраена дверь этой сволочи помполита. И малым ходом

движется по тихой штилевой Балтике эдакий Летучий Голландец «Свердлов», без

единого человека где бы то ни было.

И только с мостика душераздирающе стонет рулевой, подвешенный на волоске меж

отпуском и трибуналом, истощив все силы за двое суток исполнения долга, в то

время как прочие истощили их за тот же период, исполняя удовольствие… Да мечется

в лабиринтах броневого корпуса чисто выбритый, осунувшийся и осатаневший

командир, матерясь во всех святых и грохоча каблуками и рукоятью пистолета во

все люки и переборки. Но никто не откликается на тот стук, словно вымерли

потерпевшие бедствие моряки, опоздало спасение, и напрасно старушка ждет сына

домой.

В кошмаре и раже командир стал делить количество патронов в обойме на

численность экипажа, и получил бесконечно малую дробь, не соответствующую

решениям задачи.

Он прет в боевую рубку, и врубает ревун боевой тревоги, и объявляет по

громкой трансляции всем стоять по боевому расписанию, настал их последний час. И

таким левитановским голосом он это объявляет, что матросик на руле окончательно

падает в обморок. Крейсер тихо скатывается в циркуляцию. Команда, очевидно, в

свой последний час спешит пожить – не показывается. И только вдруг оживает

связь: машина докладывает.

Слабым таким загробным голосом докладывает:

– Товарищ командир… Третьи сутки на вахте… один… Сил нет… прошу помощи…

– Кто в машине?! Где стармех?! Где вахтенный механик?!

– Матрос-моторист Иванов. Все кто где… мне приказали… обещали сменить,

значит… если я, то и мне… Что случилось у нас?

– Пожар во втором снарядном погребе!!! – орет командир по трансляции и

врубает пожарную тревогу. – Давай, орлы, сейчас на воздух взлетим!!! Пробоина в

котельном отделении!!! Водяная тревога!!! Тонем же на хрен!!! – взывает

неуставным образом.

И тогда повсюду начинают лязгать задрайки и хлопать люки и двери и раздается

истошный женский визг. И на палубу прут изо всех щелей и дыр полуодетые,

четвертьодетые и вовсе неодетые малярши и начинают бегать и визжать, а через них

валят напролом, застегиваясь на ходу, бодрые матросы – расхватывают багры и

огнетушители, раскатывают шланги и брезенты.

– Старпома на мостик!!! – орет командир. – Командиров БЧ на мостик!

И когда они, застегнутые не на те пуговицы и с развязанными шнурками,

вскарабкиваются пред его очи, дрожа и потея как от сознания преступной своей

греховности, так и от оной греховности последствий…

– Пловучий бордель, – зловеще цедит командир… – А-а-а… из крейсера первого

ранга – бардак?.. Что… товарищи офицеры!!! моральный облик!!! несовместимый! из

кадров! к трепаной матери! без пенсии! под трибунал! за яйца! – Волчьим оскалом

– щелк:

– Штурман!

– Так точно! – хором рубят штурмана.

– Местонахождение! Кто на румбе?!

И дает отбой тревогам:

– Баб – всех – в носовой кубрик! на задрайку! часового! найду где – своей

рукой! за борт! расстреляю!

Выясняется, что тем временем на траверзе рядом – Рига. Командир приказывает

менять курс на нее и шлепать в Ригу. И через пару часов страшный, как после

атомной войны, «Свердлов» своим малым инвалидским ходом вваливается в порт и

просит приготовиться к приему двухсот ремонтных рабочих. Командир связывается с

военным комендантом – убеждает обеспечить уж их доставку домой, в Кенигсберг. Да

нет, дисциплинированные; выполняли срочное задание…

Выполнивших срочное задание малярш снова выстраивают на полубаке, но уже под

бдительной охраной, и командир принимается лично пересчитывать их по

взлохмаченным головам. Может, если б он их по другим местам считал, то и

результат получился бы другой, а так у него получилось девяносто семь.

– Или через пять минут я сосчитаю до двухсот, – говорит обозленный своими

арифметическими успехами командир старпому, – или через пять минут на крейсере

открывается вакансия старшего помощника. Тебя в школе устному счету не учили?

так получишь прокурора в репетиторы.

И бедных малярш, размягченных и осоловевших от военно-морского

гостеприимства, извлекают из таких мест корабля, по сравнению с которыми шляпа

фокусника – удобное и просторное жилище: из шкапчиков, закутков, рундуков,

шлюпочных тентов, вентиляционных шахт, топливных цистерн и водяных емкостей. И

через полчаса их сто пятьдесят шесть.

Старпом плачет и клянется верностью присяге.

– Боцман, – осведомляется командир, – ты на Колыме баржой не заведовал?

Аттестую!!

И боцман, скрежеща зубами, буквально шкрябкой продирает все закоулки корабля,

и малярш набирается сто девяносто три.

– Ладно, хрен с ним, – примирительно останавливает командир, тем более что из

недостающих семи одна, самая качественная, спит у него в каюте. – Время не

позволяет дольше. Сгружай на фиг,…!

«Свердлов» швартуется к стенке, спускает трап, и опечаленные малярши

ссыпаются на берег, рассылая воздушные поцелуи и выкрикивая имена и адреса.

Вслед за чем крейсер незамедлительно отваливает – продолжать свой многотрудный

поход.

Объем незавершенных работ и оставшееся время друг другу соответствует, как

комбайн – полевой незабудке. Командир принимает решение сосредоточить все усилия

на категорически необходимом. Первое: кончить сборку главной машины, в Неву-то с

ее фарватером и течением на вспомогаче не очень зайдешь. И второе: полностью

произвести наружную окраску, без чего ужасный внешний вид любимца флота может

быть не одобрен командованием.

И вот шлепает крейсер самым малым, а на мачтах, трубах, за бортом болтаются в

люльках матросики и спешно шаровой краской накатывают красоту на родной корабль.

Весело работают! перемигиваются и кисти роняют.

И кое-как, командир на грани инфаркта, они действительно под обрез успевают,

и на исходе предпраздничной ночи проходят Кронштадт, входят на рассвете в Неву,

и обнаруживается, что буксиров для их встречи и проводки, конечно, нет. Как

обычно на флоте, одной службе не полагается знать планы другой, и коли

доподлинно известно, что «Киров» подорвался и в параде не участвует, то с чего

бы портовой службе слать ему буксиры. А о геройском подвиге «Свердлова» ее не

информировали. И «Свердлов» самостоятельно вползает в Неву, проходит мост

лейтенанта Шмидта… а это совсем не так просто – тяжелому крейсеру в реке своим

ходом протискиваться к стоянке и вставать на бочки. Течение сильное, фарватер

узкий, места мало, осадка приличная – того и гляди сядешь на мель, подразвернет

тебя поперек течения, и – сушите весла и сухари, товарищ командир.

И командир, в мокром насквозь кителе, отравленный бессонницей и никотином

бесчисленных папирос, заводит-таки крейсер на место! А сверху сигнальщик

торжественно поет, что у ступеней Адмиралтейства стоит, судя по вымпелу, катер

командующего флотом, и сам командующий, горя наградами и галунами парадной

адмиральской формы, наблюдает эволюции своего дубль-флагмана.

«Свердлов» замирает точно в предназначенной ему позиции, напротив

Адмиралтейства, и начинает постановку на бочки. И тут до всех доходит, что бочек

никаких нет. По той же причине – раз нет «Кирова», значит, не нужны ему здесь и

бочки, а насчет приказа «Свердлову» на срочный переход – не портовой службы это

собачье дело, им об этом знать раньше времени, вроде, и по штату не полагается.

Короче – не к чему швартоваться.

Командир поминает, что покойница-мама еще в детстве не велела ему

приближаться к воде. И, естественно, приказывает отдавать носовые якоря. А это

маневр не простой: надо зайти выше по течению, до самого Дворцового моста,

ставить якоря и тихо сползать вниз по течению, пока якоря возьмутся за грунт, и

чтоб точно угадать место, где они уже будут держать. И из-под командирской

фуражки валит пар.

А адмиральский катер тем временем, не дожидаясь окончания всех этих

пертурбаций, срывается пулей с места, красивой пенной дугой подлетает и

притирается к борту, ухарь-баковый придерживает багром, вахтенный горланит:

– Адмиральский трап подать! – и адмиральский трап с четкостью опускается до

палубы катера. И адмирал со свитой восходит на крейсер, под полагающиеся ему по

должности пять свитков и чеканный рапорт дежурного офицера.

Адмирал следует на мостик, который командир до окончания постановки на якоря

покидать не должен, с удовольствием наблюдает за последними распоряжениями,

оценивает распаренный вид командира, благосклонно принимает рапорт и жмет руку:

– Молодец! Службу знаешь! Ну что – успел? то-то. Благодарю!

Командир тянется и цветет, и открывает рот, чтоб лихо отрубить: «Служу

Советскому Союзу!» Но вместо этих молодецких слов вдруг раздается взрыв

отчаянного мата.

Адмирал поднимает брови. Командир глюкает кадыком. Свита изображает

скульптурную группу «Адмирал Ушаков приказывает казнить турецкого пашу».

– Кх-м, – говорит адмирал, заминая неловкость; что ж, соленое слово у лихих

моряков, да по запарке – ничего… бывает.

– Служу Советскому Союзу, – сообщает, наконец, командир.

– Пришлось попотеть? – поощрительно улыбается адмирал.

И в ответ опять – залп убийственной брани.

Адмирал злобно смотрит на командира. Командир четвертует взглядом старпома.

Старпом издает змеиный шип на помполита. У помполита выражение как у палача, да

угодившего вдруг на собственную казнь.

Матюги сотрясают воздух вновь, но уже тише. А над рассветной Невой, над

водной гладью, меж гранитных набережных и стен пустого города, разносится

непотребный звук с замечательной отчетливостью. И эхо поигрывает, как на

вокзале.

Адмирал вертит головой, и все вертят, не понимая и желая выяснить, откуда же

исходит это кощунственное безобразие.

И обращают внимание, что вниз по течению медленно сплывает какое-то большое

белое пятно. А в середине этого пятна иногда появляется маленькая черная точка.

И устанавливают такую закономерность, что именно тогда, когда эта точка

появляется, возникает очередной букет дикого мата.

– Сигнальщик! – срывается с последней гайки в истерику командир. – –

Вахтенный!!! Шлюпку! Катер! Определить! Утопить!!!

Шлепают катер, в него прыгает команда, мчатся туда, а с мостика разглядывают

в бинокли и обмениваются замечаниями, пари держат.

Катер влетает в это пятно, оказывающееся белой масляной краской. Из краски

выныривает голова, разевает пасть и бешено матерится. Булькает, и скрывается

обратно.

При следующем появлении голову хватают и тянут. И определяют, что голова

принадлежит матросу с крейсера. Причем вытягивается из воды матрос с большим

трудом, потому что к ноге у него намертво привязано ведро. Вот это ведро,

естественно, тащило его течением на дно. А когда ему удавалось на две секунды

вынырнуть, он и вопил, требуя спасения в самых кратких энергических выражениях.

Оказалось, что матрос сидел за бортом верхом на лапе якоря и срочно

докрашивал ее острие в белый цвет. И когда якорь отдали, пошел и он. Забыли

матроса предупредить, не до того! красить-то его послал один начальник, а

командовал отдачей якоря совсем другой. Ведро же ему надежным узлом привязал за

ногу боцман, чтоб, сволочь, не утопил казенное имущество ни при каких

обстоятельствах.

Командир, пред адмиральским ледяным презрением, из-за такой ерунды обгадилась

самая концовка блестящая такой многотрудной операции – хрипом и рыком

вздергивает на мостик боцмана:

– А тебе, – отмеряет, – твой матрос?! – десять суток гауптвахты!!

Несчастный боцман тянется по стойке смирно и не может удержаться от

непроизвольного, этого извечного вопля:

– За что!.. товарищ командир!

На что следует ядовитый ответ:

– А за несоблюдение техники безопасности. Потому что, согласно правилам

техники безопасности, при работе за бортом матрос должен был быть к лапе якоря

принайтовлен… надежно… шкер-ти-ком!

Комментарии  

 
+2 #4 Нина Белоглазова 2017-12-29 13:04 Море,море… Мир бездонный… Цитировать
 
 
+3 #3 vip 2017-12-11 20:32 Цитирую Rambe:
Да. Все всегда упирается в одного несчастного матроса…

Да уж.Закон моря!
Цитировать
 
 
+5 #2 Rambe 2017-11-26 13:08 Да. Все всегда упирается в одного несчастного матроса… Цитировать
 
 
+6 #1 Олег Кацура 2017-11-12 13:52 -Вижу, что лапа якоря с обтекателем. Почему обтекатель не покрашен? Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить